Батченко Виктория Сергеевна "«Контрреволюционеры»: «обычное» социальное поведение верующих или агитация против советской власти в 1929-1930 гг. (на примере Западной области)"


аспирант  Смоленский государственный университет

 

До 1929 года антирелигиозная пропаганда не занимала столь важного места в государственной политике, какое она получила на рубеже 1920-1930-х годов. Главную роль в этом деле приписывали созданному в 1925 году Союзу Безбожников и какое-то время считалось, что предпринимаемые им меры достаточны для реализации антирелигиозных планов. Уже в конце 1928 года повсеместно признавалось, что Союзу Безбожников не справиться в одиночку с религиозными настроениями населения, тем более в условиях намечавшегося поворота в отношении церкви. Необходимость подключения новых кадров и организаций к делу антирелигиозной пропаганды признавалась в высших кругах партии: «[...] надо эту антирелигиозную работу связать с работой всех наших массовых организаций, комсомола, профсоюзов, Красной армии, школы и печати. Все они должны готовить кадры безбожников».[1] Уже 24 января 1929 года было разослано секретное письмо за подписью секретаря ЦК Л.Кагановича «О мерах по усилению антирелигиозной работы», предписывавшее «партийным и комсомольским организациям немедленно организовать систематическое руководство антирелигиозной пропагандой».[2]

В мае 1929 года на XIV съезде Советов принята новая редакция статьи 4 Конституции РСФСР, которая заменила существовавшее ранее равенство религиозной и антирелигиозной пропаганды главенством только пропаганды антирелигиозной и полным запретом первой: «В целях обеспечения за трудящимися действительной свободы совести, церковь отделяется от церкви, а свобода религиозных исповеданий и антирелигиозной пропаганды признается за всеми гражданами».[3] Так, под «запретную» религиозную агитацию и пропаганду попало практически всё: в первую очередь, церковные проповеди, разговоры, а также слухи, шутки, песни и т.п., - всё, хоть отдаленно намекавшее на сочувствие церкви и религии.

«Контрреволюционная агитация» по материалам информационных сводок и докладных записок прокуроров чаще приписывалась попам. Это объяснимо тем, что по окончании службы священники обязательно проводили проповедь для прихожан, а на проповедь чаще всего выносились насущные вопросы, так или иначе затрагивавшие самые острые проблемы (коллективизация, раскулачивание, хлебозаготовки, самообложение и т.д.). В других ситуациях к священнику обращались за помощью как подчас самому образованному человеку на селе – и здесь характер его разговора также мог быть расценен по-разному.

Например, в обвинительном заключении Нарследователя Осташковского района Великолукского округа сообщается, что в деревне Сосницы в начале 1929 года священник Зеленецкий Иван Матвеевич, «видя, что крестьянство активно участвует в коллективном строительстве и пользуясь темнотой и неграмотностью бедняцких и середняцких масс, повел среди них агитацию против вступления в колхозы, распространяя слухи и произнося проповеди в церкви, что настал конец света».[4] В результате участился выход из колхоза имени Ильича, «работа Зеленецкого являлась огромным тормазом в деле коллективизации Сосницкого Сельсовета, который намечен к сплошной коллективизации».[5] В итоге священника обвинили «в контрреволюционной агитации против коллективного строительства в Сосницком Сельсовете…, т.е. в преступлении предусмотренном ст.58-10 УК».[6]

В другой ситуации, в Мещёвском районе Сухиничского округа 21.12.1929 года были арестованы священники Белов и Морозов за то, что «совершая религиозные обряды в селении говорили верующим, что надо возбудить ходатайство об открытии закрытого собора взятого под семена».[7] Как сообщается в информационной сводке прокурору области, «селследователь [сельский следователь] принемая дело к своему производству вместо того чтобы проверить законность закрытия собора, меру пресечения оставил в силе и дело представил по 58-10 ст. УК».[8] И действительно, в отличие от первого случая, когда можно допустить, что возможно присутствовала агитация священником, во втором примере, скорее «обычное социальное поведение» (формулировка предложена Николя Вертом как противопоставление термину «сопротивление»)[9] было без надлежащего разбирательства воспринято как противозаконная религиозная агитация.

При анализе случаев пассивного сопротивления верующих в Западной области рубежа 1920-1930-х годов, бросается в глаза резкое преобладание в информационных сводках примеров «контрреволюционной деятельности попов» (часто встречающееся выражение в официальных документах): «попом под видом богослужения проводилось нелегальное собрание крестьян» (Песоченский район, с. Малые Савки, 2.02.1930 г.)[10], «во время богослужения священник Архангельский распространял среди верующих слухи о том, что он служит в последний раз и что 26.01 церковь закроют» (Шаблыкинский район, с. Глыбочки, 19.01.1930 г.)[11], серия «актов агитации» попа в с. Жилино Вяземского района в конце 1929 года[12] и т.д.

Но также известны и иные виды пассивного протеста, в частности, устные протесты. Зачастую устный протест звучал во время собраний рабочих, населения или иных собраний, особенно, когда на повестке дня стоял вопрос о закрытии или открытии церковного здания. Устный протест в обычной жизни, возможно, и не заслуживает особого внимания исследователя, его скорее можно отнести к обыденному социальному поведению, но когда все собрания протоколировались, вплоть до прений, когда на собраниях присутствовали не только сотрудники властных органов (сельсовета, райисполкома, облисполкома), а также работники милиции и ОГПУ (в особенности, если целью собрания ставилась ликвидация очередной церкви – внимание надзорных органов усиливалось), - любое выступление «против», отступление от заранее запланированной линии закрытия храма, уже расценивалось как сопротивление. Также формулировка «устный протест» часто встречается в докладных записках и информационных сводках, потому мы выделяем ее в отдельный вид пассивного сопротивления. Но устный протест фиксировался не только на собраниях, а также в частных беседах, содержание которых с возможными искривлениями передавалось в докладных записках.

Так, например, в марте 1930 года в г. Ржеве на фабрике «Туркшелк» секретарь партийной ячейки в столовой проводил беседу с работницами одного из цехов о подписании резолюции протеста молебну Папы Римского. В ответ отдельные работницы заявили: «Вы уже и резолюцию приготовили без нас, нас не обманешь, вам все религия мешает; не верно, что у нас церкви не тронули, мы за эту резолюцию голосовать не будем, голосуйте сами».[13] И данный «протест» попал в докладную записку прокурору республики «Искривления и перегибы при проведении коллективизации». В том же докладе есть и другой пример: примерно в те же хронологические рамки «на фабрике «РАЛФ» в том же округе [Клинцовский округ – Б.В.], группа работниц кричала: «сперва сами церкви закрыли, а теперь приходите нас уговаривать; никакие решения рабочими о закрытии церквей не выносились».[14] В выводе заместитель прокурора области Лебедев отмечает, что подобные выступления отмечены в Вяземском и Смоленском округах и что «всё это является отражением целой серии безобразий, перегибов и головотяпства, которые учинили на местах при проведении коллективизации и борьбе с религией административным путем».[15]

Последний вид протеста верующих, встречающийся в источниках – оплакивание женщинами. Так же как и остальные случаи пассивного протеста, оплакивания невозможно посчитать по объективным причинам, обратимся лишь к примерам. Наиболее яркий случай произошел в Петровском сельсовете Брянского округа в конце 1929-начале 1930 гг. После закрытия церкви вечером там устроили танцы, «несколько женщин по поводу такого события плакали».[16] После выяснения обстоятельств оказалось, что церковь была закрыта неправильно, голосованием только молодежи. Местными партийными органами были приняты меры, но церковь, как известно, открыта не была.

Всё вышеперечисленное в другой ситуации воспринималось бы, как у Николя Верта, «обычным социальным поведением», но в исторически сложившихся обстоятельствах, в условиях проводимой политики и ее восприятия органами власти на местах и самими крестьянами, проповеди, слухи, устные выступления, оплакивания приобретают совершенно иной смысл и расцениваются историком как самостоятельные виды пассивного протеста.

 


[1]    РГАСПИ. Ф.17. Оп.113. Д.683. Л.33-65.

[2]    Государственный архив новейшей истории Смоленской области (ГАНИСО). Ф.3. Оп.1. Д.4014. Л.23-24.

[3]Русская Православная Церковь в советское время (1917-1991), материалы и документы по истории отношений между государством и церковью, сост. Герд Штриккер, кн.1. - М.: Пропилеи, 1995. - С.311.

[4] Государственный архив Смоленской области (ГАСО). Ф.2683. Оп.1. Д.15. Л.114.

[5] Там же.

[6] Там же.

[7] ГАСО. Ф.2683. Оп.1. Д.17. Л.9.

[8] Там же.

[9] Верт Н. Террор и беспорядок. Сталинизм как система. М.: РОССПЭН, 2010. С.337.

[10] ГАНИСО. Ф.5. Оп.1 Д.559. Л.122.

[11] ГАНИСО. Ф.5. Оп.1. Д.256. Л.54.

[12] ГАСО. Ф.2683. Оп.1. Д.15. Л.274-276.

[13] ГАСО. Ф.2683. Оп.1. Д.10. Лл.23об-24.

[14] Там же.

[15] Там же.

[16] ГАСО. Ф.2683. Оп.1. Д.10. Л.7об.

 

 




Вконтакте


Facebook


Что бы оставить комментарий, необходимо зарегистрироваться или войти на сайт


Автоматический вход Запомнить
Забыли пароль?



Круглов
Владимир
Николаевич

Виктория, спасибо за доклад! Хотел бы задать несколько вопросов. Как Вы считаете, были ли основания у властей опасаться «контрреволюционной агитации» священников? Насколько велико было их влияние на население? Были ли священники изначально настроены против власти или лишь реагировали на проводившуюся в отношении Церкви политику? Наконец, имели ли протесты населения какой-либо эффект, принимались ли они во внимание?



2015-02-28